Полуисповедь, полубред

ПОЛУИСПОВЕДЬ,  ПОЛУБРЕД



 



Двое находились в небольшой мрачной комнате без окон.



Адвокат, худой, с бледным подвижным лицом, обошел стол, за которым сидел его странный подопечный – крупный, уставший, с лысым черепом, напоминавшем отполированную голову статуи одного из святых на какой-нибудь далекой планете. Адвокат остановился напротив клиента, будто не решаясь присесть за стол, задержал взгляд на его руках. Тот сложил их на столе, как школьник, и пальцы не дрожали.



Адвокат отодвинул стул и присел.



– Назар, – заговорил он. – Ситуация такова, что мы никак не сможем отрицать факт умышленного убийства вами двух подростков.



Адвокат замолчал, ожидая реакции клиента. Тот не ответил, по-прежнему не моргая, глядя в никуда.



– Но шанс облегчить меру наказания, снизить ее до минимума у нас с вами есть и очень неплохой. Для этого нам необходимо показать присяжным отчетливую картину того, что вы испытали, оказавшись невольным робинзоном в одноместной космической шлюпке. Как я понимаю, именно перенесенные страдания, растянувшиеся на четыре года, привели вас к сильнейшему психологическому стрессу. Стрессу, который повлек за собой непредсказуемые последствия здесь, на Земле.



Адвокат снова замолчал, попытавшись лично представить, каково это катапультироваться из подбитого космолета в шлюпке, и вместо того, чтобы причалить к орбитальной станции, затеряться в безбрежных просторах Вселенной и блуждать, блуждать, блуждать. Блуждать, не зная, найдут ли тебя когда-нибудь. Блуждающий гроб.



И неизвестно, что хуже, блуждать лишенным воды и пищи или же блуждать в тех, можно сказать, комфортных условиях, где поддерживается все необходимое для жизнедеятельности. Условиях, когда можно умереть естественной смертью через много-много лет невольного заточения, при котором человек вроде бы не лишен ничего, но в то же время лишен всего: в конурке два на три метра без единого способа чем-нибудь занимать себя бездонную пропасть времени.



Размышления адвоката прервал голос Назара:



–  Вы правы только в одном: не будь моей робинзонады, не было бы и этих убийств.



Адвокат засуетился, встал из-за стола, на лице появилась готовность слушать сколь угодно долго.



– Так-так, – пробормотал он.



–  Но дело не в каком-то там стрессе, – Назар говорил глухо, без эмоций.



– В чем же?



– Совсем в другом.



Молчание.



– В чем же? – повторил адвокат.



– Вы не поймете, – пауза. – Никто не поймет.



 



 



Связи нет, как и способа управлять этой посудиной – она изначально рассчитана на то, чтобы ее подбирали спасательные бригады. Но прошло уже несколько дней, и я понимаю, что меня никто не нашел.



Такое иногда случается.



Зря я сунулся на эту войну. Сидел бы себе на Земле, где мои предки не шиковали, конечно, но и не побирались. Я просто хотел каких-то изменений в своей жизни, и деньги здесь были ни причем. Это стремление привело меня в аппарат, который иногда между курсантами называли «Блуждающий гроб».



После крупной стычки, в которой участвует до нескольких десятков космолетов с каждой стороны, тыловые группы поддержки не могут уследить за всем, что происходит. Изредка какую-нибудь шлюпку относит в сторону, ее не замечают, она «уплывает» все дальше и дальше. И пропадает бесследно.



Бывает, через годы шлюпку находят. Случайно. Почти всегда в таких случаях человека уже нет в живых. Кто-то кончает с собой. Кто-то погибает в результате бессмысленной попытки выйти в открытый космос в одном скафандре. Кто-то сходит с ума и перестает заботиться о поддержке жизнедеятельности.



Любопытно, какой из этих вариантов ждет меня?



 



 



Сказать, что мне тяжело, это все равно, что лжесвидетельствовать. Это какое-то всепоглощающее давящее чувство, от которого невозможно избавиться ни на секунду, и которое лишь крепнет с каждой последующей секундой. Если уж хотите сравнить это с чем-то земным, то лучше всего подходит такая картина: вы угодили в лавину, вы закрыли глаза, частичка жизни осталась, но это лишь ухудшает ваше состояние – вы ведь еще не знаете, как скоро и как болезненно умрете, но саму смерть сомнению не подвергаете.



Но даже это сравнение в моем положении кажется фальшивым. Быть может, когда-нибудь, уже на Земле (если меня найдут), оно покажется приемлемым, но не здесь и не сейчас.



 



 



В этой посудине, изнутри похожей на пустую, в бежевых тонах комнатенку два на три метра, нет регулятора суток. Как только сюда попадает человек, программа включает дневное освещение, и выключить его невозможно. Психоаналитики, обслуживающие придурков, которые прутся на эту войну, утверждают: «ночь» в шлюпке неприемлема, если даже спасение слегка затянется – в темноте человеку сложнее побороть собственные страх и слабости.



Впрочем, даже будь у меня возможность погасить свет, я бы этого не сделал. Чертовы психоаналитики правы: тьма для человека (любого человека) неприемлема.



По этой же причине я задраил единственный иллюминатор в своем «Блуждающем гробу». Никакая красота звезд не способна затмить дьявольскую черноту пустого пространства. Лучше уж замкнутое помещение, но со светом.



Из-за этого я давно потерял контроль над временем, даже примерно не скажу, сколько дней я нахожусь в заточении. Кажется, я теперь очень много сплю, хотя поначалу долго заснуть не удавалось. Что-то случилось, и  вот мой организм сам нашел способ продержаться еще самую малость.



Хватит ли этой «самой малости»?



У меня большие сомнения.



 



 



Попробовал молиться.



Не помогло. Не потому, что молитва – фикция, нет. Просто я понял, что блефую. Дожил почти до тридцати, никогда не молился, даже, когда было плохо. Теперь же, когда «плохо» вдруг превратилось (в сравнении с теперешним состоянием) почти что в нирвану, вспомнил, понимаешь, о Боге. Но с молитвой такой подход не пройдет. Для нее нужно созреть, нужна искренность и вера. А этого добра мне здесь не найти.



 



 



Уверенности нет, но, кажется, что я начинал сходить с ума, когда все это случилось.



Когда появилась Она.



Меня нельзя назвать размазней, и я, конечно же, внутренне сопротивлялся, но… Есть много вещей, которые сильнее человека. Можно сказать, их большинство, этих вещей. Человек, лишенный возможности как-либо использовать свою энергию, свое предназначение, но который имеет все необходимое для жизни своего организма – спасть, есть, ходить в туалет, превращается в живой труп. И сознание, сопротивляясь этому, ищет иную реальность.



Это происходит постепенно. Вы бы поразились, как медленно, словно морская вода во время прилива, подкрадывается сумасшествие. Вы даже замечаете грань, некую буферную зону между здравомыслием и его отсутствием. Быть может, там, на Земле, это происходит как-то иначе, но «Блуждающий гроб» – особенное место.



Сумасшествие уже оплетало меня своей паутиной, вытесняло мое сознание мягко, безболезненно. Оно действовало подобно одному мерзкому существу на Земле, которое, прежде чем сосать вашу кровь, делает так, что вы этого не ощущаете. Остановила этот процесс и повернула его вспять Зоя. Я назвал ее так по двум причинам. Звук, который Она издавала, напоминал букву «З», а еще Зоя – означает, жизнь.



Она вернула мне жизнь.



Конечно, дал я Ей имя не сразу, поначалу Она была для меня всего лишь одним из миллионов существ с планеты Земля.



Она была обычной мухой.



 



 



Не знаю, как Она оказалась в шлюпке. Вероятность того, что некое насекомое проникнет в боевой космический корабль, равна нулю. Еще меньше вероятность попасть в шлюпку на этом корабле.



Но Зоя каким-то образом здесь оказалась.



Она была еще молодой мухой. Можете смеяться надо мной, объяснить это одиночеством, безысходностью или даже сумасшествием, но, как я уже упоминал, «Блуждающий гроб» – особенное место. Вокруг на миллиарды километров – мертвое пространство, нет ни единого живого существа, и это абсолютное различие с тем, когда вы лежите где-нибудь на поляне и лениво отгоняете надоедливых мух.



Именно это различие помогло мне понять то, чего я никогда бы не понял на Земле. Не понял, даже если бы впитал все религии мира с их кичливой любовью к ближнему и всему живому.



 



 



Теперь я просыпаюсь в нормальном расположении духа.



Когда я, уже который час тупо глядевший перед собой, услышал жужжание и заметил муху, я не ощутил земного рефлекса – встать и прихлопнуть насекомое. Наоборот. Мне показалось, что в подземелье проник солнечный луч. В душе что-то прояснилось. Вернее сказать, возвратилось то, что уже постепенно уходило, утекало, как вода сквозь узкую, но неумолимую трещину в кувшине.



Я встал со своей лежанки и расширенными глазами следил за мухой. Я замер, и так продолжалось довольно долго.



Потом я заплакал.



Чуть позже я заговорил с Ней. Не потому, что чокнулся от одиночества. Я просто почувствовал импульс. Я искренне заговорил с Ней, желая, чтобы Она меня поняла, и… заметил, что Ее поведение изменилось. Возможно, она нескоро начала меня понимать, но реакция на мои слова была. Она перестала метаться по шлюпке и опустилась на стену. Затем подлетела ближе.



Пожалуй, с этого момента и началось наше общение.



 



 



Я не сразу научился понимать Зою.



Сначала мне просто было приятно смотреть на Нее, на то, как Она летала по шлюпке, как исследовала своими лапками любое место, куда садилась. От Нее, как от любого другого живого существа, исходила какая-то энергия, и я это чувствовал. Чувствовал благодаря «Блуждающему гробу» то, что никогда не уловил бы на Земле.



Я вдруг открыл для себя множество мелочей, которые никогда прежде не бросались мне в глаза при виде мух – существ, которых, признаться, вряд ли кто любит.



Оказывается, мухи выделывают своими крылышками и лапками множество умилительных движений. Они не только трут друг о друга передние лапки, но и делают это задними. Задними лапками они как будто почесывают или чистят не только внутреннюю сторону крылышек, но и наружную. Крылышки чуть опускаются, напоминая крылья самолета, который готов превратиться в ракету, а лапки, неимоверно изогнувшись, штудируют их наружную поверхность.



Еще мухи очень игривы. Обычные человеческие дети не до такой степени склонны к игре, как мухи. Такое чувство, что даже еда не имеет в их жизни такого значения, как игра.



Вскоре Зоя привыкла ко мне и начала садиться мне на руки. И мне не было неприятно. Наоборот я хотел этого чаще. Я чувствовал, что и Она этого хочет, что Ей, возможно, также одиноко и жутко без себе подобных. Когда я засыпал, Зоя сидела у меня на руке. Когда просыпался, Зоя перелетала с руки на лоб, секунду-другую щекотала меня, затем начинала летать по шлюпке.



Теперь мне было о ком заботиться, не считая самого себя, а, поверьте, это – великое дело. Желание (сознательное или нет) о ком-то заботиться лежит в основе всей Природы – лишь это желание позволяет существам производить себе подобных. Не только производить, но и растить их до такого момента, когда они сами смогут произвести следующее поколение.



Теперь я не полностью потреблял свою пищу, я делился с Зоей. Я быстро заметил, что больше всего Ей нравиться вещество из тюбиков, относящихся к десертам. Один из них, разновидность ягодного сиропа, был вне конкуренции, и я разлил его небольшими порциями по всей шлюпке. Для удобства Зои. Видели бы вы, как Она меня благодарила. Зоя пикировала на кончик моего носа, отлетала и выписывала перед моим лицом такие фигуры, что я и улыбался, и восхищался.



Однажды, когда я проснулся подавленным, когда никак не мог снова воскреснуть душой, Зоя долго сидела у меня на руке, изредка потирала передними лапками мою кожу. Она не улетала очень долго. И я вдруг осознал, что Она давно не ела, но все-таки не покидает меня ни на мгновение.



Наверное, в тот миг я осознал, что все живое на Земле равно друг другу. Абсолютно.



 



 



Незадолго до Ее смерти я незаметно для себя обнаружил, что понимаю Зою. Это нельзя сравнить с тем, как один человек понимает смысл сказанного другим человеком, это было что-то иное, но от этого не менее глубокое и реальное.



Оказалось, у Зои было громадное количество различных настроений. Возможно, сотни. Сравните это с человеком. Сравнили? Теперь вы понимаете, что я просто не смогу описать вам большинство из того, что доступно мухе. Этим я не хочу сказать, что люди примитивнее мух, нет. Просто они другие. В конце концов, если позволить себе улыбку, мы умеем делать кое-что, что мухи не умеют и никогда не смогут.



Мы другие. Но у меня были ДРУГИЕ условия, и я отчасти встал на место Зои. Ощутил недоступное ранее, хотя до сих пор не могу сказать, как это у меня получилось. Позже я все это позабыл, нежданная способность покинула меня, но тогда, в шлюпке, я был другим человеком.



Возможно, поэтому после Ее смерти мою душу не заполнил мрак, как можно было предположить. Несколько из Ее настроений, слишком частых в последнее время, помогли мне понять, что «уход» Зои – настолько естественное явление, что убиваться из-за этого просто нелепо. Что же касается собственной жизни, как ни парадоксально, я должен был жить и выживать. Жить, несмотря на то, что мой собственный (пока еще скрытый от меня во времени) уход – тоже благо.



Это и помогло мне протянуть до того момента, когда меня нашли.



 



 



На Земле немногое изменилось. Все больше стран подписывало Всеобщую Конвенцию, благодаря которой на Земле воцарялся мир, а все военные действия переносились в космос. Это несло в себе множество плюсов: не страдало мирное население, гибли только те, кто сам шел на войну; не страдала экология; оставался шанс, что война, исчерпав свое существование на Земле, рано или поздно сойдет на нет и в космосе.



А пока вместо лишений и тягот войны большинство людей тянуло лямку «прелестей» тыловой жизни. В частности, простаивало в очередях, добиваясь увеличения различных льгот, плодившихся, как крысы в колбасном цеху. Это была еще одна иллюзия, позволявшая не терять надежду, что светлое будущее все-таки настанет.



У меня, как у участника военных действий, в большинстве случаев имелась возможность не стоять в очередях, но я не решался воспользоваться этим правом. Я знал, что для этого нужно громко объявить, что я участник войны и, помахивая документом, пройти к двери. Я представлял множество недовольных взглядов, невнятное бормотание, полное ненависти, и решал, что мне уже спешить некуда. Лучше подождать. Чем пришедшие с войны лучше других? Мы и пошли туда только потому, что здесь было слишком плохо. Быть может, еще хуже, чем на войне.



 



 



Адвокат монотонно мерил комнату без окон шагами. Когда Назар замолчал, адвокат остановился и посмотрел на подопечного.



– Почему вы не прошли мимо этих двух молокососов? – спросил адвокат. – Они ведь уже убили ту муху, которая билась о стекло. Вы ничего не могли изменить. Вернулись бы назад в свою очередь, и ничего бы не случилось.



Назар промолчал. Он вспомнил лица подростков, он даже почувствовал их ненависть. Ненависть не только к нему, а ко всему окружающему миру.



Назар также вспомнил, о чем подумал в тот момент. У мух не было ненависти ко всему миру. В этом люди их превосходили. Обладали настроением или чувством, которого не было у мух.



Назар попытался что-то объяснить парням. Это оказалось бесполезно. Тогда в отчаянии Назар потребовал:



– Ладно. Просто сделайте одолжение: больше не убивайте мух. Никогда. Ни от скуки, ни по другой причине. Этого нельзя делать. НЕЛЬЗЯ!



Один из подростков засмеялся. У другого от злобы исказилось лицо. Возможно, именно умоляющий тон Назара повлиял на реакцию второго подростка. Возможно, этим в его глазах Назар проявил непростительную слабость.



– Че ты несешь, придурок? Да я специально теперь буду бить эту пакость, чтоб ты был доволен. Я всех мух в округе передавлю!



И Назар не выдержал. Схватил пацана за горло. Намертво схватил. Затем сделал тоже самое со вторым – именно он прихлопнул ладонью муху, когда они с дружком бездельничали у окна на лестничной площадке.



 



 



Адвокат присел за стол, положил руки перед собой и мягко, но настойчиво произнес:



– Я вас понимаю, ваше состояние, но… на суде мы не сможем это использовать. Поймите, это будет полный провал, если вы упомянете о причине, из-за которой убили двух человек. Прокурор не оставит нам не единого шанса.



Адвокат помолчал, ожидая реакции Назара. Тот также молчал.



– Мы используем с вами злосчастное заключение, повлекшее за собой сильнейший психический стресс. Вы согласны? В конце концов, вы – участник военных действий, а сейчас официальные власти ратуют за то, чтобы КАЖДОГО участника признавать героем.



Назар молчал, и адвокат кивнул, принимая молчание за согласие.



– Вот как мы это с вами обставим…



 



 



Адвокат замолчал, поглядывая на присяжных, на прокурора и судью. В зале было полно народа, но, закрыв глаза, можно было подумать, что вокруг пусто, такая стояла тишина.



Судья угрюмо посмотрел на адвоката и негромко сказал:



– Хорошо, а теперь мы дадим слово обвиняемому, – он посмотрел на Назара. – Что вы можете сказать присяжным в свое оправдание?



Назар пошевелился, встал, помолчал.



– Мне есть им что сказать, но это прозвучит вовсе не в оправдание. Я хочу рассказать им про Зою.



Адвокат застонал, прикрыв глаза.



Назар продолжил:



– В той шлюпке, в которой волею судьбы я провел четыре года, я встретил Зою…